Кенжеев

Майору заметно за сорок — он право на льготный проезд проводит в простых разговорах и мертвую курицу ест – а поезд влачится степями непахаными, целясь в зенит, и ложечка в чайном стакане — пластмассовая – не звенит. Курить. На обшарпанной станции покупать помидоры и хлеб. Сойтись, усомниться, расстаться. И странствовать. Как он нелеп, когда из мятежных провинций привозит, угрюм и упрям, ненужные, в общем, гостинцы печальным своим дочерям!   А я ему: «Гни свою линию, военный, пытайся, терпи – не сам ли я пыльной полынью пророс в прикаспийской степи? Смотри, как на горной окраине отчизны, где полночь густа, спят кости убитых и раненых без памятника и креста —  где дом моей музыки аховой, скрипящей на все лады? Откуда соломкою маковой присыпаны наши следы?» «А может быть, выпьем?» «Не хочется».  Молчать, и качать головой — фонарь путевой обходчицы да встречного поезда вой…